Патрисия. Дочь Маяковского предпочитает, чтобы к ней обращались по-русски – Елена Владимировна PDF  | Печать |
Рейтинг: / 1
ХудшаяЛучшая 
12.08.2010 г.

85 лет назад, знойным летом 1925-го, в Нью-Йорк приехал пролетарский поэт, символ революции – Владимир Маяковский.Они познакомились на вечере. Он открывал публике свои стихи, а 20-летняя Елена Петровна Зиберт – Элли – их переводила.  

Поэта покорили её природный ум и интеллигентность, простота и шарм, без малейшего намёка на то, что ныне называют «секси». Потом они бродили по зоопарку в Бронксе, он читал ей стихи про жирафа и кенгуру. Чувствительная к языкам, она сравнивала его виртуозное владение русским с пением соловья. Она спросила его, как пишутся стихи.

 В ответ он написал небольшую книжку и назвал её «Как делать стихи».В их отношениях поселился кто-то третий. Имя ему – любовь.Так прошло два месяца. Незадолго перед отъездом его обокрали, и Америку он покидал без цента в кармане. Купил билет в самую дешёвую каюту на пароходе. Она в слезах вернулась с пристани домой и обнаружила, что вся её постель усыпана незабудками. Таким он был.

От необычного союза родилась дочь, которая получила два имени: русское Елена и ирландское – Патрисия. Казалось, она с детства избегала славы. Сначала звалась Патрисия Джонс, а после замужества – Патрисия Томпсон. Людей с такими фамилиями в Америке тысячи.Живёт Патрисия Томпсон в районе Вашингтон Хайтс, самой высокой части Манхэттена. Справа Гудзон. В этих местах с середины прошлого века стала селиться в основном русская интеллигенция: художники, музыканты, писатели.

 Дом, где живёт Патрисия, построен в 1940-х годах. Вернее, это комплекс, именуемый «Хадсон Вью Гарден». Когда-то окна его действительно смотрели на Гудзон. Сейчас, к огорчению старых жильцов, новые дома загородили великолепный вид.Двадцать лет назад она открыла себя миру. Ей было 65. Сейчас, в свои 84, она преподаёт в Городском университете Нью-Йорка и работает над новой книгой, которая станет продолжением её бестселлера «Маяковский в Манхэттене. История любви».

Её мать была членом Конгресса русских американцев. Сейчас Патрисия сама активно участвует в работе Русско-американского культурного центра «Наследие» и видит в деятельности организации продолжение той работы, которой посвятила свою жизнь Елизавета Джонс.

– Елена Владимировна, ваша мать посвятила себя распространению русской культуры вдали от родины. Чувствовали ли вы себя русской до того, как побывали в России?

 – Безусловно. Но хотя я и осознавала себя русской, не помышляла попасть в Россию, не учила русский, не читала произведения Маяковского и тем более книги о нём. У всех есть матери и отцы. У меня тоже, и я воспринимала моих родителей как что-то естественное.Когда я была девочкой, мама брала меня с собой в русскую деревню Чураевку. Это в штате Коннектикут, где расположена известная сегодня вертолётостроительная корпорация «Сикорский».

 В то время многие русские мужчины, в том числе и русские аристократы, работали на заводе «у Сикорского».

– Каковы были отношения вашей семьи со старой русской аристократией?

 – Для нас это был сложный вопрос. Люди, среди которых я росла, были небогаты и не привилегированны. Со стороны русской аристократии я чувствовала к себе некое презрение и потому ощущала себя в какой-то степени обделённой. Но мы не могли афишировать, что отец был знаменитым. Мама никому, кроме очень близких друзей, не раскрывала имени отца. Это было опасно. Много странных вещей случалось в Америке с русскими. Кульгин, который познакомил маму с Маяковским, при странных обстоятельствах утонул. Мама всё время говорила, что мы должны быть осторожны: никогда не знаешь, что может случиться. Но я всё равно расстраивалась, когда русские аристократы демонстрировали своё превосходство. Мама поддерживала точку зрения Толстого, что не следует излишне афишировать своё происхождение, свои титулы. Вот это философия, с которой я выросла.

– Вы выросли с именем Патрисия. Сейчас предпочитаете, чтобы в России вас называли Елена. Кстати, имя «Елена Владимировна» стоит и на дипломе к медали, которой вас наградили в Московском университете имени Ломоносова…

 – И я этим очень горжусь. Скажу, что даже больше, чем самой наградой. Это признание меня как дочери моего отца. Маяковский называл нас с мамой «две Элли». Мама – Елена – была большой Элли, а я – маленькой. Красивое русское имя «Елена» дала мне моя крёстная, княгиня Елена Святополк-Мирская, которая была лучшей подругой матери ещё в России. Еленой звали и мою бабушку по материнской линии. А моё американское, вернее, ирландское имя дали мне в честь маминой лучшей подруги Патрисии.Когда Маяковский уехал, Патрисия помогла маме найти квартиру.

Они хотели её снять, но в те времена в таком деле важно было поручительство мужчины, он должен был подписать все необходимые бумаги. И мамин муж – Джордж Джонс, хотя они тогда фактически не жили вместе, дал своё поручительство. Он также записал меня на своё имя, когда я родилась, хотя знал, кто был моим отцом. Это был удивительно благородный человек и прекрасный отец: заботился о моём образовании, поощрял увлечение творчеством.

Я писала абстрактные картины и до сих пор храню один из натюрмортов, который написала в 17 лет.Когда я была уже подростком, мама окончательно развелась с Джонсом и во второй раз вышла замуж. Отчим был немцем, и тоже бездетным. Так что у меня было два прекрасных отчима. Пока мама и отчим были живы, я нигде не говорила о родном отце. Я просто не могла дать понять своему отчиму, что он значит для меня меньше. И к тому же я боялась…

– Как долго боялись?

 – Пока была жива Лиля Брик и был жив её приёмный сын. Она лично была сильно заинтересована в том, чтобы я не существовала. Брик старалась всё время держать Маяковского под контролем. Чтобы отвлечь его от мамы, она через свою сестру в Париже познакомила его с Татьяной Яковлевой.Много лет спустя её дочь Фрэнсин Грэй сделала монополию из отношений её матери с Маяковским. В 2002 году в журнале The New Yorker появилась её статья «Последняя любовь Маяковского». «Последней любовью» она называет свою мать и приводит дату их знакомства – 25 октября 1928 года. Интересно, что на следующий день Маяковский из Парижа написал маме в Ниццу письмо, в котором просил разрешения увидеть нас: «Две милые, родные Элли! Я по вас весь изсоскучился. Мечтаю приехать к вам хотя бы на неделю. Примете? Обласкаете?» Письмо датировано 26-м октября. Когда мы в первый (и единственный) раз встретились, я запомнила только его большие ноги. Больше мы не виделись.

Мама была очень осторожна. Как учёный, я спрашивала себя, как это случилось.Анализируя отношения Маяковского с семьёй Брик, я пришла к выводу, что Осип и Лиля формировали его как поэта и одновременно использовали его талант. Для всех троих этот союз был большой удачей. Вероятно, Осипу также, по личным соображениям, было выгодно, чтобы у Лили, если и был любовник, то не на стороне, а рядом, в поле его зрения. Сама же Лиля признавалась, что самой большой её любовью всегда был Осип.Подробнее эти взаимоотношения я рассматриваю в книге, над которой сейчас работаю – «Mayakovsky American Love Child».

Многие годы единственным полуофициальным источником сведений о поэте была Лиля Брик. Сейчас моя очередь, используя диктофонные записи разговоров с матерью, показать человека любящего, нежного, эмоционального, ранимого, которого знала и любила моя мать.Мама была полной противоположностью и Лили Брик, и Татьяны Яковлевой. Умная, интеллигентная, образованная, с прямым характером, она обладала природной красотой, которая шла изнутри. Мама никогда не пользовалась косметикой. Имея высшее образование, мама не стеснялась браться за простую работу, а когда представилась возможность, стала преподавать русский, немецкий и французский языки в школах Пенсильвании. Мама никогда не отказывалась от своего русского происхождения, много делала для русской общины.

По поводу своих отношений с отцом она не распространялась, справедливо считая, что кроме их двоих, это никого больше не касается. Его смерть стала для неё большим потрясением.Встреча с Маяковским, несомненно, изменила жизнь матери, но ни она, ни я никогда не хотели жить в тени Маяковского и тем более извлекать из этих отношений какие-то дивиденды. Следуя заветам матери, я сама выбрала свой путь, добившись всего самостоятельно.

– Когда вы всё-таки решили рассказать о себе?

 – На тот момент, когда я открыла правду о своём отце, я преподавала в университете, была профессором, имела репутацию учёного, писателя, учителя. Всё это было достигнуто мною с очень обычной и распространённой в Америке фамилией Томпсон.В 1985 году умерла мама, а в 1986 году – отчим. Я преподавала в Леман-колледже Городского университета Нью-Йорка. Когда приближалась 100-я годовщина со дня рождения Маяковского, я пошла к президенту колледжа Рикардо Фернандесу и предложила отметить юбилей. Мы поставили спектакли «Клоп», «Барышня и хулиган». Торжества продолжались три дня.

– Он не удивился вашему предложению?

– Я ему рассказала, что родилась от такого необычного союза. И это не вызвало здесь никакой необычной реакции. Американцы просто не знают, кто такой Маяковский. Русским понадобилось гораздо больше времени, чтобы признать меня. В России все были уверены, что у Маяковского не было детей, потому что своих детей не было у Лили Брик. Когда я пришла к Евтушенко, он меня спросил: «А где подтверждение? Где документы?» Я ему говорю: «Да вот я сама и есть документ. Посмотрите на меня».Я категорически отказываюсь делать какую бы то ни было экспертизу ДНК, потому что это означало бы, что я не доверяю своей матери.

– Елена Владимировна, когда вы впервые побывали в России?

– Первый раз я приехала в Россию в 1991 году вместе с сыном Роджером. Он адвокат, специалист в области авторского права. Я никогда не думала, что когда-нибудь поеду в Россию, увижу дедушкин дом в башкирской деревеньке Давлеканово. Сейчас в нём детский дом, и если бы мама об этом знала, она была бы невероятно рада.Мама уехала из России в 1923 году, но очень любила свою малую родину – Башкирию, республику многонациональную и многорелигиозную. Её родители были потомками выходцев из Германии, переселившихся в Россию при Екатерине II. После революции мама уехала из Давлеканово и в начале 1920-х годов работала с беспризорниками в Самаре, а потом переводчицей в Американской ассоциации помощи голодающим Поволжья сначала в Уфе, а потом в Москве, где познакомилась и вышла замуж за Джорджа Джонса и уехала с ним в Америку. Брак не был долгим, но, несмотря на развод, они остались друзьями.

– Роджер знал историю вашей жизни?

 – Это узнавание шло постепенно. Я вышла замуж за человека из очень достойной американской семьи. Имена его предков значатся среди основателей США: дедушка Роджера Шерман от штата Коннектикут подписал Декларацию свободы, Конституцию и два других основных документа, которые легли в основу законодательной системы страны. Поэтому до того, как стать взрослым, Роджер-младший, как американец, гордился своими американскими предками.

О Маяковском мы говорили только с мамой, а сына до поры до времени не нагружали тем, что ему было на тот момент сложно понять. Тем более что в Америке ничего не значит тот факт, что вы являетесь потомками Маяковского или, например, Толстого.Когда мы приехали в Москву, то сразу пошли в Новодевичий монастырь, где похоронен Маяковский, рядом с моей бабушкой, которую я не знала, и тётями Людой и Олей. Я привезла часть праха матери, вырыла ямку между могилой отца и тёти, перекрестилась и высыпала туда пепел, прикрыв землёй и травой.

– Вы сентиментальны?

 – Очень! Я поцеловала русскую землю, которая прилипла к моим ладоням. Со времени смерти матери я не теряла надежду, что когда-нибудь часть её соединится с прахом человека, которого она любила. И сама я физически принадлежу России.

– Вы это чувствуете?

– Да. Но я не могла бы жить в советское время, потому что не хотела бы подчиняться тем, в чьих умственных способностях и интеллекте я, мягко говоря, сомневаюсь

.– Вы феминистка?

– Феминизм феминизму рознь! Всё в нашем мире преподносится с точки зрения мужчин: их опыта, их системы ценностей и приоритетов. Потому большинство феминисток думает, что для того, чтобы быть свободной и независимой, женщине нужно стать такой же, как мужчина. Я придерживаюсь иной точки зрения

.– Значит, вы не феминистка?

 – Нет, я феминистка, но сторонница того направления, что называется «эстианский феминизм». Я придерживаюсь точки зрения, что женщина должна быть свободна в семье, в выборе карьеры, работы, в политике. Но для этого не следует становиться мужеподобной! При этом и мужчины также должны иметь право делать то, что мы считаем прерогативой исключительно женщин – быть воспитателями, заботиться о детях.В связи с этим хотелось бы вспомнить, что в Древней Греции был культ богини Эсты (известной в Европе больше как Веста), покровительницы дома, семьи. В Древней Греции символом домашнего хозяйства был очаг.

И Эста была духом домашнего очага. Когда я впервые приехала в Россию, то поехала в Загорск. Там монах рассказал мне, что означает форма православных куполов. Он сказал, что это струящийся ввысь дым. Выходит, это то же самое, что греки почитали в Эсте, покровительнице очага. Как противоположность пространству домашнему, покровителем внешнего мира в греческой мифологии считается Гермес, племянник Эсты, ловкач, обманщик. Эти пространства взаимно общаются, но то, что мы наблюдаем сейчас, это торжество Гермеса. Мы забыли Эсту, забыли о доме, о родственных связях.Я феминистка, но такая, которая ратует за возрождение ценностей дома и семьи, которыми в наши дни женщины жертвуют ради карьеры. Мы должны быть более человечными. Я понимаю феминизм как шаг к человечности, когда женщины и мужчины будут сотрудничать как одинаково значимые для семьи половинки, делить обязанности по дому. Я за свободу женщин. Но я и за то, чтобы мужчины тоже были свободны в своём выборе заниматься воспитанием и образованием детей без того, чтобы ощущать себя женоподобными.Таким образом, мой взгляд на феминизм можно сформулировать так: мы, женщины, в какой бы сфере ни работали, не можем покинуть дом, забросить наши обязанности по воспитанию детей. Но мы на равных правах можем вовлечь в управление домашним хозяйством мужчин, чтобы наполнить нашу жизнь творческим началом.В связи с этим меня привлекла идея домашней экономики.

Значение этой отрасли науки в академических кругах, на мой взгляд, незаслуженно принижается. Она рассматривает вопросы отношений в семье, воспитания детей, дизайна интерьера, экологии, питания. Тему формирования домашней экономики я рассматриваю в одной из своих книг.Всего же на сегодня мне удалось написать двадцать две книги. Я воспитывалась без прямого участия отца, но что-то от него внутри меня точно есть. Маяковский писал для молодёжи. Я тоже писала учебники для школьников. Творчество Маяковского было экспрессивно и метафорично. Я тоже использую метафоры в моих философских книгах о повседневной жизни

.– На ваш взгляд, Маяковский был свободен в СССР?

 – Он старался, но он не был свободен. В 1929 году он пытался провести выставку, посвящённую двадцатилетию своего творчества, но ему всячески мешали. Луначарский издал приказ бойкотировать выставку. Никто не пришёл. Маяковский был морально истощён, опустошён, уничтожен.– …и совершил самоубийство?

 – Я не верю, что он намеренно совершил самоубийство. У него было будущее. У него была дочка. Я верю, что он видел себя во мне. Но он был по горло сыт засильем номенклатуры, бюрократии. Абсолютно разочарован в системе. Если же он и совершил самоубийство, то его заставили. Как истинного аристократа: молча дали пистолет и две пули. Что ему оставалось?

Я верю, что в пожилом возрасте Маяковский пришёл бы к вере, к Церкви. Ценности, в которые он верил и о которых писал, и ценности христианства – одни и те же, если освободить их от идеологической составляющей. Это уважение к человеку и работе, которую он выполняет.Сама я считаю себя либеральной протестанткой, но было время, когда ходила в Греческую православную церковь. А когда я езжу в Россию, то обязательно иду в церковь и ставлю свечи за маму и Маяковского.
…Передо мной стояла дочь своего отца. Так, наверное, я могла бы начать своё интервью.
Когда я впервые увидела Елену Владимировну, я увидела Маяковского. Статная женщина с крупными чертами лица, волевым подбородком и такой знакомой по фотографиям поэта вертикальной складкой между бровей. Но это была дочь не того пролетарского горлана, чьи стихи, как образец социалистического реализма, мы учили в школе. В лице его дочери я видела настоящего интеллигента, тонкого, чувствительного человека. Не созданный в угоду системе миф, а человека из плоти и крови.Несколько часов общения раскрыли для меня удивительно сильную духом и обаятельную женщину: интересную собеседницу, виртуозно, словно играя словами, владеющую английским. Мать и бабушка, учёный и писатель.

 Потрясающая Патрисия Томпсон. Елена Владимировна Маяковская, которая живёт в Нью-Йорке, в доме с видом на Гудзон. 

Татьяна Весёлкина, Нью-Йорк

Источник: Фонд Русский мир

 

Hits: 5571
Комментарии (0)Add Comment

Написать комментарий
quote
bold
italicize
underline
strike
url
image
quote
quote
smile
wink
laugh
grin
angry
sad
shocked
cool
tongue
kiss
cry
smaller | bigger

security code
Напишите отображаемые буквы


busy
 
« Пред.   След. »